Транслит

Маяковские чтения прошли 13 мая у памятника казахскому поэту Абаю Кунанбаеву в лагере на Чистых прудах

13 мая на дизайн-заводе "Флакон" (Бол. Новодмитровская, 36) в рамках Фестиваля Экспериментальной Культуры "В Поисках Нового Языка" редсовет [ Транслит ] представляет поэтический блок:

15.30 - 16.00 Павел Арсеньев прочтет лекцию "Литературный труд: своими словами и своими руками» и представит поэтическую серию kraft.
16.00 - 16.40 Роман Ос(ь)минкин исполнит поэтический перформанс группы «Техно-Поэзия».
17.00 - 18.00 Кирилл Медведев представит последний номер журнала [Транслит] : Литература-советская, а также прочтет свои и переводы стихов других авторов.

Кроме этого в программе лекторий, выставки, Really Free Market, Независимый Книжный Магазин Как Таковой (филиалы московских книжных + импровизированный однодневный zine shop, где можно будет купить американские, европейские и российские зины, в т.ч. [ Транслит ] и *kraft по издательским ценам). Завершают фестиваль экспериментальные театральные постановки: «Внутренний камикадзе» в исполнении коллектива «группа добровольцев Наркомфин двадцать5118», и «Капитан аэробика: победа над солнцем» в исполнении коллектива «Театр-Оккупант».

Полная программа фестиваля

Фестиваль начнет свою работу с 11:00 и продлится до позднего вечера

Сергей Завьялов

Рецензия на «ТРАМВАЙ ИДЕТ НА ФРОНТ»: Стихи поэтов-участников Великой Отечественной войны. Составление, предисловие — Кирилл Медведев. Свободное марксистское издательство, 2011. 67 с.

Опубликовано в #10/11 [Транслит] : Литература-советская

Составление антологии стихов о Великой Отечественной войне, как написанных непосредственно в военные годы (в том числе и в окопах, госпиталях, лагерях военнопленных), так и в разные периоды советской и постсоветской истории, как «важного, уникального источника для понимания феномена СССР в целом и Великой Отечественной войны в частности» (Кирилл Медведев, предисловие) — действительно насущная задача. И задача неимоверно трудная.
Во-первых: какими критериями руководствоваться при ее составлении?
Казалось бы, ответ очевиден: литературными. Но, не говоря уже о склонности к менторству Господина Вкуса (Бурдье), мы сталкиваемся с проблемой свидетельства, поднятой Агамбеном: «хорошая литература» окажется продукцией выпускников МИФЛИ, интеллигентов, горожан, людей со сложившейся социальной биографией (и т. п. по убывающей), не дав, как всегда, слова тем, кто даже если и напечатал что-то, то — в глуши, а может и — вообще не напечатал, да скорее всего — и не записал: так, осталось что-то смутное в памяти товарищей по окопу, по больничной койке, по тюремным нарам. Кто был в той истории «крайним» уж точно будет лишен слова.
Другая проблема: как быть с Самедом, декларативно изображенным на картинке, помещенной в книге? То есть как быть с языками народов СССР, являющимися для нас, в сущности, мертвыми? Что-то в советские годы было переведено на «понятный» , т. е. русский язык, но что? Насколько адекватно? Что делать с материалом, опубликованным на полусотне языков после гибели СССР?
Третья проблема: что делать с «коллаборационистами», то есть, говоря другим языком, с десятками миллионов людей, оказавшимися в оккупации и плену? (Отказ от понимания — то есть отказ от интеллектуальных усилий — сочтем неудачно выстроенной фразой предисловия: автор, вероятно, имел в виду «понимание» в значении «приятие», но, опять-таки: чего конкретно? Каких именно преступлений? И преступлений только или и взглядов тоже?) Тем не менее, один «коллаборационист», правда, посмертно удостоенный звания Героя Советского Союза, в книге присутствует. Вероятно, по недосмотру составителя.
Четвертая заключается в том, какой именно поколенческий опыт уместен в такой антологии: соединимы ли под одной обложкой стихи, написанные участниками событий и теми, кто родился спустя десятилетия после них? И где граница? Будет ли таким опытом опыт того, кто ребенком пережил катастрофу? Или того, кто был травмирован чужим опытом? А опыт тех, кто столкнулся с ней в зрелом или даже преклонном возрасте? Составитель принял решение ограничиться участниками войны, но кого считать участником? Только непосредственно находившихся на передовой? Но при чем здесь тогда Вера Инбер, дама из истеблишмента на шестом десятке?
Далее: как должна быть структурирована книга? По годам написания стихов? По событиям, вызвавшим их появление? По близости / постепенному отдалению / неприятию «официальной точки зрения»? Но что тогда эта «официальная точка», если те же самые «Враги сожгли родную хату» и «Я убит подо Ржевом» двух главных сталинских лауреатов военных лет сразу после опубликования попадают под запрет, а затем объявляются шедеврами?
Наконец, нужен ли книге комментарий и какого объема? Должен ли читатель (пораженный, удивленный, заинтригованный) знать, какова была печатная судьба того, что вызывало его недоумение?
В конце концов: каков должен быть объем книги, чтобы она, с одной стороны, из литературного явления не мутировала в академический свод, не превратилась в еще один рычаг репрессивного аппарата «культуры», но чтобы, с другой стороны, не стала «продуктом», ориентированным на посткнижный паразитарный люмпен.
К сожалению, в антологии «Трамвай идет на фронт» нет не только попыток хотя бы подступиться к решению этих вопросов, но, мало того, даже их поставить.
Из наиболее вопиющих примеров беспроблемного отношения составителя к книге приведу два: стихотворение Симонова «Если дорог тебе твой дом», в котором сохранена советская цензурная правка «так убей фашиста» вместо «так убей же немца», и отсутствие указания на то, что Муса Джалиль писал стихи на татарском языке и что приведенное стихотворение переведено (естественно, с подстрочника) Ильей Френкелем. А между прочим, нет достоверных сведений, было ли это стихотворение написано тогда, когда после попадания в плен (вместе с армией Власова) поэт служил в агитбригаде коллаборационистского легиона «Идель-Урал», или уже тогда, когда его, заподозренного в измене, бросили в Моабитскую тюрьму.
Довольно двусмысленно и название книги, для которого использована кощунственная для любого, кого коснулась Блокада, агитка Веры Инбер: в какие «дремучие снега», «помывшись в баньке», едет один из персонажей поэтессы, если в начале декабря трамваи встали? Куда, какие домохозяйки везут грудного ребенка, если все население ставшего действительно прифронтовым Кировского района было принудительно эвакуировано еще в сентябре?
И последнее (и самое главное): на титульном листе значится: «Свободное марксистское издательство». Однако ничего даже отдаленно напоминающего марксистский анализ в предисловии не содержится. А ведь для него — после помойных ям равно зловонной советской и антисоветской лжи — нетронутое осмыслением поле фактов.
Вот только один из них: раннее (довоенное) советское общество было не просто классовым, но классово антагонистическим. Обычная интеллигентская история поминает в этой связи ограничения в правах (до 1936 года) представителей дореволюционных эксплуататорских классов (включая эксплуататоров сельских, так называемых «кулаков», выполняющих в интеллигентском дискурсе ту роль, которую у юдофобов выполняет «добрый еврей»). Ленинская же дефиниция между рабочими и крестьянами обычно с брезгливостью игнорируется (для интеллигента «плебеи» — как для расиста негры: все на одно лицо). Но именно война демонстрирует классовую пропасть между рабочим классом и колхозным крестьянством. Эта демонстрация являет доходящую до нескольких крат разность в цене человеческой жизни, так как колхозники рекрутировались почти исключительно в пехоту, тогда как рабочие — в части, связанные с техникой, например танковые (ну а что касается лиц со средним образованием, то они почти исключительно направлялись на офицерские курсы). Разные рода войск — это разные шансы выжить. И в советской поэзии об этом есть глухие свидетельства. Так, пехотинец Василий Теркин, вернувшись после ранения в родной полк, не встречает ни одного знакомого лица, но слышит эпические сказания о себе, дошедшие от погибших.
Вообще говоря, пришло время задать «литературе» и, в частности, «поэзии», непристойный вопрос: голос какого класса выдается за голос «народа»?
И кто виноват в том, что историческая мифология в эпоху тотального контроля над массовым человеком с помощью технических средств не находит сопротивления даже в среде тех, кто, казалось, должен быть последней надеждой на то, что человек как феномен еще не умер? Я имею в виду среду левых художников и интеллектуалов.
Или, может быть, мы имеем дело всего лишь с деклассированной гибелью СССР советской интеллигенцией? А название «марксистский» — что-то вроде портрета Че Гевары на футболках тех, кто вообще-то мечтает о карьере менеджера?

Чрезвычайно симптоматичные ответы и вопросы, берем на заметку, чтобы было что ответить на вопрос-восклицание "да кто же это говорит такое, вы сами выдумали себе противника":

Юрий Кублановский: Поэзия уходит из мира. Она — дело аристократическое, не в смысле, конечно, кастовости, а в смысле бескорыстия и утонченности творческого процесса. Но технотронная цивилизация — это цивилизация масс. И в ней не уберечься некоммерческим видам творческой деятельности. Кроме того, продукты такой деятельности требуют времени для несуетного углубленного постижения, смысл которого — интимная культурная радость. Но все меньше людей, у которых есть такое время в распоряжении. <...> Искусство в большой степени превратилось в средство для наживы, поэт должен быть сейчас пиарщиком, лукавцем и шоуменом. Известность можно получить, только переступая через собственное достоинство.

Может быть, дело не столько в том, что "надо быть пиарщиком и шоуменом", а просто пора отказаться от мессианской роли поэта и стать просто частным лицом? Причем это не означает отказа от гражданской позиции...

— Сознание русского художника не секуляризировано, исторически так сложилось. А быть просто честным филистером и при этом гениальным стихотворцем у русских не получается.

<...> какую миссию выполняет поэт в мире?

— Миссию участия в красоте мира и умножение этой вот красоты. Сколь бы ни был мир уродлив, все мы знаем, что красота все-таки его составная часть. эту миссию поэт и выполняет. Он, повторяю, умножает красоту мира, окормляет ею современников и потомков.

Я очень часто слышу от старшего поколения литераторов, что раньше сопротивляться было в чем-то проще. В чем?

— В несвободном мире свободное высказывание казалось эффективнее, поскольку было сопряжено с риском испортить себе привычное течение жизни, потерять работу и прочее. Это был поступок, за который человек нес ответственность. Противостояние закаляло, влияло на нравственный климат общества. А это дорогого стоит. <...> При советской власти в значительной части интеллигенции было бескорыстное желание служения культуре. Я имею в виду учителей, музейщиков, тех, кого в 1990-е годы презрительно окрестили бюджетниками и задавили нищетой и чувством незащищенности и ненужности. Советская власть была ложью, но меня, например, мама-коммунистка учила, что деньги — это зло, что надо бескорыстно работать на пользу отечества... И была ведь права по сути.

А вам не кажется, что сегодняшнее обращение общества к религии в чем-то, увы, замена прежней идеологии, заполнение пустоты, оставшейся после ухода коммунизма?

— Конечно, замена, но замена очень хорошая.

Полностью по ссылке http://kommersant.ru/doc/1917181



Пример окормления потомков красотой:

...Только, милая, снова
знай, что я не сметливый хорек.
Я заветное слово
с загрудинною болью сберег
и не хрень диамата
положил на надгробье эпох,
а на стеклах когда-то;
колосившийся чертополох,
что в наследство достался
нам от прежних арктических зим,
от уездных вокзалов,
задымленных на подступах к ним.

Справка: Иосиф Бродский, написавший послесловие к одному из первых поэтических сборников Кублановского (1981), отмечал, что "это поэт, способный говорить о государственной истории как лирик и о личном смятении тоном гражданина". Другой нобелевский лауреат, Александр Солженицын, писал, что поэзия Кублановского отличается верностью традициям русского стихосложения и "ей свойственна интимная сродненность с историей и неуходящее ощущение Бога над нами".

Алексей Цветков (разумеется, младший): Первейший признак либерального поэта — его декларируемая «аполитичность». Он индивидуалист, одинаково сторонящийся и «толпы», и «государства», не любит выводить себя из общего опыта и при всяком удобном случае подчеркивает максимальную автономию личности от породивших ее социальных связей. Себя часто подает эксцентриком, который умудряется летать снаружи любых идеологий и через которого свои возможности нам демонстрирует «язык как таковой». Либерализм такого поэта легко выясняется из его ответов на косвенные вопросы. Он уверен, что совершенно «естественным», «нормальным» и принятым в «цивилизованных странах» образом голосование должно быть тайным, ответственность (как и переживание) — строго индивидуальной, а собственность — неприкосновенной. При этом либерал принципиально игнорирует разницу между собственностью частной и личной и соглашается с тем, что как для одного человека естественно иметь в кармане купленную зажигалку, так для другого не менее «естественно» иметь завод, на котором работает сто человек, или дом, в котором проживает сто семей. В либеральном сознании «экономика» давно и счастливо отделилась от «политики», и после этого отделения «политика» перестала быть нужна «нормальным людям», занятым творчеством. Общество для либерала состоит не из классов или других конкурирующих групп, но из отдельных личностей, стоящих на разных ступенях развития, венцом которого и является буржуазный либерализм с его священным культом прайвеси. 

В 2000-х годах, когда фантомная боль советской травмы ослабела и представление о поэтических практиках расширилось, ставки Бродского в этой среде несколько снизились, а разнообразие выросло и либеральные поэты начали себя отсчитывать от Айги, Сосноры, Холина и других «неподцензурных авторитетов». Иногда, впрочем, они ненадолго порывали с удобной «аполитичностью» и позволяли себе прямое гражданское высказывание. 

Либерализм стал для них идеологическим мейнстримом, само собой разумеющимся воздухом, которым дышит богема. Не думаю, что сильно ошибусь, если скажу, что большинство авторов журнала и издательства «Воздух» исповедуют разные оттенки политического либерализма, то есть верховного культа прав абстрактного человека. В этом можно убедиться, например, побывав на ежегодном фестивале гражданской лирики, уже трижды организованном журналом. Бывают и непростые ситуации. Вот, например, Дмитрий Воденников, обладая всеми вышеназванными признаками либерального поэта и даже утрируя (для прессы) их манеру, в последние годы постоянно признается, что он неравнодушен ко всему «имперскому», и с кокетливым ужасом обнаруживает в своем политическом бессознательном «патриотическое чудовище». Причина таких внутренних открытий, вероятно, расположена как раз снаружи, в общественном контексте 2000-х, когда политический либерализм утратил львиную долю своей прежней популярности среди «широкого круга читателей» и стал предосудительным в глазах «масс», уступив место державности и имперству разной степени резкости. Если чуткий поэт нацелен далеко за пределы своего «цеха», он не может игнорировать идеологических перемен и вполне может переживать внешние перемены как «внутренние открытия».

Емелинский герой политически фрустрирован тем, что той империи, в которой он увидел бы смысл и которая увидела бы смысл в нем, не предвидится, и, несмотря на всю его культурную самоиронию, ему являются мечты о военном, в пользу народа, перевороте «в рабочих районах, где нету работы»

[Левым] с поэзией было сложнее всего, хотя за их плечами пафос русского литературного авангарда столетней давности, формальные эксперименты 20-х годов и — выборочно — опыт наиболее креативных и искренних представителей советской политической поэзии. Долгая поэтическая немота левых — следствие постсоветской аллергии культурных людей на советскую лексику, бывшую своеобразным «марксизмом в переводе Гоблина». Дружное ее отрицание перекрыло целому поколению творческих людей доступ к любым проявлениям левой, социалистической мысли. В 90-х одинокими исключениями из этого правила оказались разве что скандалист Александр Бренер и питерский филолог, переводчик и вообще интеллектуал Александр Скидан. Бренер в своих стихах воплощал боевую и панковскую сторону левого проекта, а Скидан — университетскую и высоколобую, доступную лишь внимательным читателям Делеза и Адорно.

Большинство этих радикальных верлибристов пытается продемонстрировать в своих нетрадиционных по форме и критических по содержанию стихах, как — прямо сейчас — рушится внутри поэта прежняя «буржуазная» идентичность и откуда возникает новая, альтернативная, конкурирующая или даже революционная субъективность. 

***
Идеологическую атмосферу в современном обществе формируют скорее коммерческие медиа, кино или даже реклама, чем литература, тем более — поэзия. Низкий и периферийный статус поэзии в рыночном обществе неизбежно политизирует поэтов, делая из них недовольных, несогласных и протестующих. Конкретное политическое измерение возникает в стихах, когда поэт ставит свой голос на службу той социальной группе, которая представляется ему наиболее исторически важной, то есть связанной с желательной для поэта версией общего будущего. Тогда в стихах начинает звучать политическое различие «свой/чужой». И поэт вступает в пространство борьбы, линия фронта которой неизбежно пройдет через его сердце.

Кукулин: Сама ситуация неуспеха поэзии обсуждается, самое позднее, начиная с эпохи романтизма. Нынешняя «невостребованность» — отчасти иллюзия, возникающая из-за невольного сравнения с успехом поэзии в советские времена, когда она во многом выполняла не литературную, а социально-терапевтическую функцию. Я имею в виду, с одной стороны, Вознесенского, Евтушенко и других «легальных» шестидесятников; с другой — «интеллигентские» стихи 70-х, в диапазоне от Кушнера до Владимира Соколова, которые немножко отличались от окружающего фона и были популярны среди людей, которые устали от упрощенной соцреалистической поэзии. Поэзия тогда входила в жизнь на правах социально-культурной практики, которая позволяла человеку внутреннюю самостоятельность среди окружающей рутины. Сегодня такого рода терапию обеспечивает, например, артхаусное кино. И надо сказать, что сравнительная узость круга читателей — ситуация, характерная для всей Европы, и она стабильна, то есть число любителей поэзии не уменьшается. <...>

Василевский: Тут прозвучала формулировка «стихи не для всех». Дело-то в том, что «стихи для всех» прекрасно существуют. Просто <...> мы с вами, когда говорим о поэзии, имеем в виду нечто другое. Но это нечто другое заведомо не адресовано большой аудитории.

Степанова: Я бы вернулась к началу разговора, где уже несколько раз прозвучало слово «неуспех». То есть мы как бы сразу признали, что современную поэзию какая-то страшная неудача постигла, и стали обсуждать пути ее выведения из тупика. У меня на этот счет довольно радикальная точка зрения. Я считаю, что продвигать современную поэзию, безусловно, нужно и важно, в том числе и потому, что это у нас в крови: вещи, которые любишь, хочется с кем-то разделить. Но я не понимаю, зачем делать из трех тысяч читателей тридцать, я не вижу особой разницы. Тиражи у поэтических книжек 1910 года и 2010-го — одни и те же: пятьсот, тысяча, ну две тысячи экземпляров. Стихи читают люди со своей особой психофизикой. У них так устроено ухо, у них так устроен глаз, они так видят реальность — можно сказать, что они на поэзию обречены. Я подозреваю, что наши просветительские усилия — если они окажутся успешными — будут приращивать количество людей, для которых это чтение необязательно. То есть мы будем работать на то, чтобы превратить поэзию в часть индустрии досуга, в еще одну разновидность конвейера по обслуживанию человека в его послерабочее время. Он приходит домой и думает, что бы ему такое сделать — пойти на поэтический вечер или поиграть во Fruit Ninja? Нужны ли стихи в этой товарной линейке? Я не уверена. Когда мы говорим об успехе или неуспехе поэзии, мы должны спросить себя: а какова вообще ее задача? Ставит ли поэзия перед собой задачу быть успешной — и даже иметь читателя? Безусловно, она хочет быть прочитанной. Но в первую очередь она хочет быть написанной. <...>

Кузьмин: <...> Но именно потому что поэзия не способ проведения досуга, а особая познавательная деятельность, ее востребованность важна не только и не столько для нее самой. Если общество не востребует инновационное искусство — значит, оно не хочет держать руку на собственном пульсе. То есть гибнет. И потом: если чья-то личность могла бы стать сильнее и крупнее от встречи со стихами Степановой или Горалик, но не стала, потому что школьный курс окончился на Твардовском, — на чьей это совести? <...>

Кукулин: Дело в том, что современная поэзия, интересная тем, кто сидит за этим столом, как я уже говорил, готова работать с травматическими, эмоционально сложными состояниями человека. И вопрос перехода от поэзии комфортной к дискомфортной — это вопрос антропологический, он не связан собственно с поэзией.

Гулин: Но ведь эта поэзия второго ряда тоже открывает дискомфортные зоны. <...> 

Кукулин: В общем, существует теория так называемой семантической афазии, созданная принстонским антропологом Сергеем Ушакиным. Суть ее в том, что в постсоветской ситуации человек не может сориентировать себя в истории относительно собственного и коллективного прошлого. И он начинает конструировать это отношение к прошлому из готовых форм. С этой точки зрения Ушакин анализировал галерею постановочных фотопортретов Екатерины Рождественской из журнала «Караван историй», в которой известные медийные персонажи предстают в виде персонажей известных картин, а также эпидемическую склонность провинциальных российских бизнесменов и чиновников запечатлевать себя в образе исторических лиц. Ну, скажем, в образе Пушкина и так далее. <...> 



Кукулин: <...> Классика предстает здесь как культурная легитимация власти.

Степанова: Но это нецелевое использование поэзии. То есть крышку стола можно использовать, чтобы открыть бутылку пива, но вообще стол, конечно, для другого нужен.

Гулин: А та поэзия, какой мы хотим ее видеть, в таком социальном контексте не может или не хочет быть востребованной?

Кузьмин: Не может.

Степанова: Ну почему? Вот поэт Павел Арсеньев из «Лаборатории поэтического акционизма», который вышел на митинг в Петербурге с плакатом «Вы нас даже не представляете». Это жест, который рассчитан на очень широкую аудиторию, — и при этом он остается в поле поэтического.

Кукулин: Тот всплеск интереса к поэзии, что мы сейчас наблюдаем, это всплеск интереса к поэзии готовой социальной формы, которая обеспечивает некоторую связность социума. А ее обеспечивает поэзия, известная с детства: собственно детская поэзия или стихи из школьной программы. Как Виктор Борисович Кривулин писал: «Но михалков-маршак-барто — вот наше подлинное то, откуда лезут руки-ноги». Поэзия выступает как некий общеузнаваемый ресурс: не то, под чем каждый может подписаться, а то, что каждый готов вспомнить в равной степени.

«Стихи читают люди с особой психофизикой» Поэты, издатели и критики обсуждают, кому нужна современная поэзия